background

Тексты

Поле боя современной мифологии

Римвидас Будрис

 

Поле боя современной мифологии

(На основе доклада на конференции в Новокузнецке в 2011 г.)

 

Тема доклада: «Поле боя современной мифологии». Может быть, это название немножко странно звучит. Для оправданности такого названия я тут попытаюсь как можно проще раскрыть то, что сейчас происходит в современной мифологии. Начну с того, что когда пытаемся очертить, что такое современная мифология, предполагаем определённый промежуток времени. Это примерно от 10 до 50 лет. Но современность иногда можно определить и чуть большим временем. То, что я буду рассматривать как современность, касается промежутка последних 30-40 лет.

Когда рассматривается, что такое мифология, то обычно сейчас это понимается как определённый этап истории человечества, а под мифом подразумевается что-то из древности, чего теперь уже как будто нет. Или мифология воспринимается как некое социальное осознание, которое особенно подчеркивала французская школа антропологии. В психологии на некоторые мифы иногда опираются психоаналитические школы, которые рассматривают мифы как всеобъемлющие модели отношений. В культурологии чаще всего разбирают мифы как этническую данность, которая появилась в итоге приспособления к особенностям природной среды. Вообще мифология довольно таки ёмкое понятие и всегда связана с большой группой людей. Мифология рождается, проявляется, а затем исчезает не сама по себе, а у людей.

В научных источниках древняя мифология в большинстве случаев была описана, как греческая или римская, потому что мы можем прочесть их в сохранившихся текстах. В большинстве культур мифы передавались устно в виде сказаний, сказок и легенд. И естественно теперь о них меньше известно. Когда мы пытаемся исследовать современную мифологию, то получается, что таких мифов как в древности уже нет. Тогда и возникает вопрос, что это такое мифология современного мира. Очевидно, что мифологическое сознание никуда не исчезло и остаётся у людей как некая форма мировоззрения, которая основана на образах, метафорах, которые люди видели в историях происходящего. Так что современная мифология – неоднозначное понятие. Если взять мифологов, которые этим занимались, то они очень редко касались этих сторон. Из тех, кто занимались мифологией, этой стороны касались лишь некоторые известные классики. Одним из них был Карл Густав Юнг, который очень интересовался древней мифологией, но пытался понять их через свои конструкты – архетипы. Но его архетип – это упрощённая модель разбирательства мифов, что похоже на поиск некоторых законов в мифологическом мироздании. Когда речь заходит о современной мифологии, то Юнг искал объяснений того, что происходит в социальном мире также через архетипы, которые он сам и обозначил. Например, через известный архетип тени – одного из его конструктов объяснения страшных сторон жизни. Так, например, если происходит какая-то военная стычка, то он в ней ищет какие-то «теневые» стороны «зла». Так как «тень» и другие архетипы Юнга касаются личностной структуры, то, когда он пытался через эту призму рассмотреть более глобальные процессы, то он, таким образом, переносит личностное на сферу социальных процессов. В итоге получаем метафорическое личностное видение происходящего, которое в дальнейшем становится научным пониманием.

Другой известный автор – Мирча Элиаде. Он в своё время много внёс в пересмотр мифологии, в том смысле, что пытался понять, что есть общего между мифами разных культур: общие слагаемые, общие модели. Он тоже обозначил их как архетипы, но совсем в другом понимании: архетип, как некая древняя модель, при помощи которой люди осваивают мир и на которую в дальнейшем опираются в социальной жизни. В пространственном плане Элиаде выделил архетип круга и центра, как самые важные для разделения окружающего мира. А касаемо времени – архетип цикличности времени, повторяющийся круговорот. И эти архетипы он находил во всех мифологиях древних традиций. Мирча Элиаде тоже интересовался современной мифологией. Его современность - это время между первой и второй мировой войной и три десятилетия после второй мировой войны. Он несколько иначе рассматривал то, что тогда происходило, пытаясь выяснить какие-то действующие внутренние силы. Именно, что есть в мифе такого, что он начинает проявляться как некоторая сила, позволяющая мифу в данный момент быть задействованным и захватывать ума и сердца людей. Он искал каких-то схожих знаков и ориентиров в социальных процессах своего времени. В этом он, может быть, был немного и мистиком, находившим древние магические повторения и в современном мире.  Он не старался все это объяснить, просто показывал, что и сейчас есть какие-то действующие лица, которые привносят мифы в мир. Такими в древности были сказители и шаманы. И теперь в этой связи можно найти какие-то важные персонажи, которые являлись личным проявлением активного действующего мифа. Так, например, можно взять фашистскую Германию и Адольфа Гитлера, который в своё время был тем, кто активно проявлял свою мифологию. Он с некоторым оттенком мистификации проявлял мифологию арийцев и тех древних сил, которые сплачивали немецкий народ, и позволял ему делать завоевания. Мирча Элиаде, хотя и не разбирал Гитлера и отдельных личностей, но в его текстах выделен мифологический персонаж Трикстера, который по своему усмотрению меняет мир. Это мифологическое существо меняет мир, не считаясь с устоявшимся внешним порядком  и применяя средства, которые в социальном плане часто противоречит человеческой этике. Так трикстер меняет мир очень коварно, хитро, с задними мыслями – и это одна из его основных характеристик, которая отличает его от других демиургов.

Мирча Элиаде разбирал и более мелкие социальные процессы, например, моду, как некоторое проявление мифологии. Но это не столь значимо.

Ещё один автор, касавшийся социальной  современной мифологии - Джозеф Кэмпбелл, который хотя и не создал собственной теории, но как человек энциклопедичный, собрал много источников мифологий разных культур и пытался разобраться в развитие мифологий эволюционистским способом. Его можно назвать Дарвином в мифологии. Он рассматривал первичную мифологию как примитивную и видел ее дальнейшую трансформацию в личную мифологию уже в современной эпохе. В своих исследованиях он больше всего интересовался героем, который являлся персонажем различных мифологий. В дальнейшем он перенёс мифологию важности героя на современный мир и герой у него стал персонажем, который проходит свой путь и становится выделенным человеком со своим внутренним миром. Современная социальная мифология у него проявляется как стычка различных героев. В этом  процессе важность тех или иных героев появляется в том, что именно они привносят в мир. Так у Кэмпбелла в современном мире становление личностной мифологии героя становится более важным процессом, чем жизнь людей в мифологии сообщества. Действительно ли так все происходит в реальности пока гипотетический вопрос, но если рассматривать динамику западного мира, то в современном мире уход от социального к личностному довольно явно прослеживается. Особенно это просматривается в активно продвигаемой массовой кино культуре. Так что его гипотеза имеют некоторое основание. В  итоге в одной из последних своих книг «Power of myth» («Сила мифа»), он современную мифологию пытается разложить в разных плоскостях личностной индивидуации.

В этой связи, надо упомянуть ещё одного автора – американского психолога Стэнли Криппнера, который работает до сих пор, хотя уже в пожилом возрасте. Он является автором концепции личностной мифологии, некоторым продолжателем исследований Юнга и Адлера. Он в своей концепции личностной (персональной) мифологии акцент ставит на то, что каждый человек, проходя жизненный путь, приобретает и создает собственную мифологию. Параллельно он ввёл такой конструкт как диалектика мифа, то есть то, что миф не статичен – он меняется от встречи с другими мифами, и в итоге появляется что-то новое. Диалектику мифа он вводит как в личную мифологию, так и в мифологию этносов и в целом цивилизаций. Хотя у него не много работ по диалектике мифов, но он разнообразно рассмотрел эту сторону мифа и, опираясь на его методологию, можно увидеть больше возможностей иного понимания современных социальных происшествий, и с проявлением какой мифологией это связано.

Кратко остановлюсь на этой диалектике. Она появляется тогда, когда происходит некая встреча двух мифов. Есть миф, который существует в одной культуре, и есть другой миф, который приходит из иной культуры. И оба этих мифа касаются какого-нибудь одного вопроса о каком-то порядке в социуме. Например, каким образом должно управляться государство, или общество. Так в одной культуре понимается, что государство управляется единолично правителем, обладающим всей властью и несущим всю ответственность за свои решения (как это сейчас называют, восточная модель). А в другой мифологии предполагается, что в управлении должна участвовать группа людей, много людей. Это западная демократическая модель, в которой тоже существуют какие-то представители верхушки, но они не являются единоличными, их решения могут быть оспариваемы, критикуемы, а руководители подвергаться ротации. В современном мире из-за общей глобализации произошла актуальная встреча этих двух социальных порядков и за ними стоящей мифологии (которая сейчас чаще всего определяется как самые важные ценности).

О динамике такой встречи Стэнли Криппнер говорит то, что здесь возможны несколько сценариев взаимодействия. Например, сейчас наблюдаемое столкновение между Западом и Востоком. Восточная модель не принимает западную, а западная – восточной. И между ними происходит выяснение, кто сильнее. В диалектике мифа это означает выяснение того, какой миф возьмёт верх. Миф мудрого и правильного правителя или миф социально правильной системы. Криппнер говорит, что такой сценарий встречи разных миров в истории отслеживается уже давно. Только раньше это чаще всего происходило на почве религиозной мифологии. Так, например, было с открытием Америки, где в противостоянии двух мифологий происходило Европейское завоевание Северной Америки. В очной ставке одна мифология однозначно истреблялась другой, а христианская религиозная мифология оправдывала свой военный поход неверностью языческой мифологии индейцев. Тогда в их противостоянии решался вопрос, какая религия правильнее – христианская или языческая. В итоге победила западная религиозная мифология, но не потому, что она вернее, а потому, что за ней стояла технология. Ружья были сильнее, а не сама мифология проиграла. Местная мифология индейцев отступила, индейцы Северной Америки от нее не отказались, но в бывшем их житейском пространстве ее больше уже не было.

Возможен и другой ход событий при встрече двух разных мифологий. Криппнер объясняет это другим процессом в диалектике встречи разных мифологий. Иным он был в то же самое время в Южной Америке. Там пришли не англичане с ирландцами, а португальцы с испанцами. Это несколько иная традиция романских стран, хотя религиозная мифология тоже была христианской.   Очевидно, немалую роль в этом сыграло то, что завоеватели Южной Америки были католиками, а не протестантами. И поэтому там встреча двух разных мифологий не была противостоянием, а поиском сосуществования. Для религиозного мировоззрения, которое нёс католицизм португальцев и испанцев, не требовалось истреблять верования местных народностей. Там пошли другим путём – путём поиска точек соприкосновения. Европейцы уже  сначала шли на компромисс в поиске общности каких-то важных дат и персонажей для согласования верований. И местные это приняли. Так процесс диалектики вначале шел через компромисс, потом к общему синтезу и к слиянию. В итоге мифология местных религий стала католической, но сохранила много местных обычаев и верований. По Криппнеру, такая диалектика мифологий самая бескровная, позволяющая сохраняться не только разным культурам, но самим народам.

Криппнер, рассматривая события в современном мире, видел похожую динамику и в современном североамериканском обществе, которое как бы является продолжателем тех древних завоевателей. Только сейчас нет новых земель, но есть источники влияния, разные ресурсы, образ жизни. И в этом плане Америка, по Криппнеру, чувствует себя крестоносцем, идущим на окружающее пространство с тем, чтобы навести порядок на свой лад, а не путём поиска общих точек соприкосновения и возможного согласия. Как он говорил, до 90-х годов основным противоположным миром и мифом для Америки был Советский Союз, и было ясно, с чем и как воевать. А после того как СССР исчез, такого врага не стало и для американцев стало важно найти нового врага, который был бы вызовом для дальнейшей актуализации мифологии американского общества.

Тогда, возможно, таким вызовом могли быть Ирак, Иран, некоторые другие точки исламского мира, но не было ясности, будет ли они достаточной целью для американского мифа. Это Криппнер говорил еще в начале 90-х годов и вскоре после этого пошло движение на восток – наведение там собственного американского порядка. И очевидно, что теперь после двух десятилетий там нет никакого поиска компромиссов, а тем более согласия.

Такой беглый обзор известных авторов. Сейчас важно раскрыть свой личный взгляд на все это. Когда я пытаюсь смотреть на современную мифологию и её движение – все это просматривается не так уж просто. Тут я различаю несколько разных сфер, которых упоминаемые авторы не выделяли. По определению мифология, которая существовала в древности, охватывает несколько сфер. Во-первых, это мифология, которая описывает космологию и космогонию мира: как возник мир и как он развивается. Это очень важно в любой мифологии. Этот аспект обычно упускается, как будто космогония, мировой порядок – это уже не мифология. Дело в том, что когда распадалась мифология, эта сторона ушла в науку и философию: астрономию, физику, биологию.  Сейчас это как будто не дело мифологии, а дело научное. Но когда мифология распадалась, она распадалась под влиянием философов, а только потом уже наука появилась. Сначала философия отсекла от мифологии понимание мира, а в дальнейшем наука подразумевалась уже как объективное знание мира. Хотя сама наука строилась на некоторых предпосылках, которые задавались сначала философами, а потом учёными древности. Так что наука в основании тоже мифологична, но в основании её своя собственная мифология. Если брать понимание миропорядка, космоса, то определения, которые даёт современная западная наука, также мифологичны, как древнегреческое или библейское мифологическое описание мира. Ведь в свое время были и другие науки, как древнекитайская или древнеегипетская, которые имели совсем другие основания. Этот аспект первичной данности и в этом ограниченность современной науки, которая сейчас упускается.

Другой аспект современной мифологии, который упускается – социальный. Это касается миропорядка существующего между людьми. Как будто он создан самими людьми из своего собственного понимания, правового обоснования и каких-то образовавшихся структур. И тут мифологии как будто опять нет места. Но когда люди пытаются жить одним только чистым порядком, становится чересчур стерильно. Были некоторые общества, та же самая Германия, в которой порядок ставили превыше всего. Тогда то, что несёт мифология, то есть чувство жизни – одна из важнейших ее характеристик – постепенно начинает исчезать. Вместо этого появляется стерильность, ясная структура, определённый до крайностей порядок и установленные модели поведения людей. Хотя мифология в социальном мире существует, но она чаще всего размыта и её довольно трудно отследить. Хотя, если сравнивать разные цивилизации или народы, то очевидно, что есть разница в их образе жизни. И эта разница не в том, что общество социалистическое или диктаторское, а основана на других предпосылках: внутренних взаимосвязях между людьми. Это незримая мифология, или как говорят в социальной психологии, социальные установки. И в этом плане современную социальную мифологию часто уводят в сторону и вместо неё выходят декларативные структурные порядки: «так должно быть». Это касается того же самого демократического порядка, когда иной, другой порядок считается не правильным. Игнорируется та мифология, которая существует между людьми и которая поддерживает доверие, легкость общения между собой, понимание и принятие друг друга. Это именно те качества общей жизни, которые являются главными составляющими нормального общества. Но этот план сообщества в социальном порядке современности тоже размыт. Вместо этого больше говорится о каких-то массах. Общество людей воспринимается как масса, которая двигается по поводу каких-то своих законов. Что-то такое в этом тоже есть, но отношения и действия людей определяют всё-таки не их массовость. Люди довольно-таки единичные с одной стороны, а с другой стороны, видящие, что происходит и достаточно критичны и самокритичные. Не поддаются довольно явному обману, например. Но современные продвижения рекламы и масс-медиа, подразумевают, что люди – это масса. Все это специально создаваемая псевдомифология, которая заменяет истинную социальную мифологию. В научной среде стремление понять законы массовости людей очевидны в социальной антропологии. И это не от хорошей современной жизни, где поиск правильного системного порядка заменяет возможности проявления естественного чувства общего благополучия.

Что ещё упускается из виду в современной мифологии – это личностное. Хотя существует некоторый парадокс: современный мир прозападный и движется к тому, чтобы человек стал личностью. Но в принципе он идёт не к тому, чтобы личность развивалась, а к тому, чтобы развивалась индивидуальность. В этом плане происходит подмена того, что для человека больше всего важно. И некоторые психологические теории этим тоже грешат. Путают личностное и индивидуальное. То, что считается личным развитием, чаще всего ведёт к тому, что человек становится и чувствует себя более ярким, выделенным из общего круга людей. А действительно личностное означает то, что человек стал собой, который действительно живет не только собой, но и другими. Только это можно назвать развитием личности. А так сам по себе человек редко становится собой, для этого многое надо пройти. Важно поддержать личностный план в современной мифологии развития человека и уходить от индивидуалистического плана, который только стимулирует эгоцентрические стороны. Индивидуализм уводит также от того, что есть важного между людьми. Эта сейчас распространенная мифология ухода от «мы», от того, что в людях есть больше схожести, чем разности, от их общего пространства. Так, под влиянием мифологии важности индивида, чувства общности и общего благополучия исчезают. Это мифология приводит к явной кристаллизации общего поля и разделению социального порядка на отдельные атомы. Если взять восточный регион мира, то там более важным является «мы-бытие» и менее важным «я-бытие». «Я-бытие» тоже существует, но не ставится в центр. В общем плане невозможно определить, которая мифология больше права, и сейчас какого-то очевидного сближения тоже не происходит. Может быть, в восточном пространстве происходит большее продвижение к западному мифу важности индивидуальности. Особенно это заметно в регионах Индии,  Японии, а также России. Здесь индивидуализация больше учитывается и при этом не теряется мифология важности собственного пребывания в сообществе. На Западе явно ощущается кризис общего бытия, но продвижения в эту сторону не происходит.

И очень важный в современной мифологии еще один план, который тоже обычно не учитывается. Это то, что вообще мифология всеобъемлюща, а не единична. Обычно мифология объединяла один народ или одну культуру, а так как сейчас все на Земле более-менее открыты, это свойство должно объединять мифологию и в тотальном порядке. Когда весь мир становится связанным, тогда должна каким-то образом кристаллизоваться и обозначаться общая мифология людей всей планеты. И какие-то ростки  сейчас, наверное, есть, но они очень трудно обозначаемые. Теперь больше всего эта глобальность становится видимой в порядках, которые чаще всего с мифологией не связывались. Например, экономика, которая теперь стала тотальной. Верхушка экономики – денежное обращение тоже становится мифологичным. Обычно деньги не рассматриваются в мифологии – это просто форма расчета, обмена, и им особого значения не предавалось. Но сейчас эта тема становится более выпуклой в мифологии, так как в денежном обращении появляется содержательная история взаимодействия некоторого порядка. И еще за всем этим движением явно что-то более важное стоит. И это более важное –  это общая мифология образа жизни. Она становится именно тем полем боя (экономика – тоже немаловажное поле боя), где некоторые силы пытаются навязать другим свой образ жизни, а другие в свою очередь пытаются как-то сохранить свой образ жизни. А еще другие какие-то силы пытаются приспособиться или дипломатично маневрировать. Образ жизни в действительности и определяет, в каком направлении в ближайшем будущем общее человеческое существование пойдёт. И здесь очень важно разобраться в верности всеми выбираемого пути.

В мифе всегда есть очень чёткое чувство жизни. Если это тот образ жизни, который нужен для человека, то он чувствуется живым, многое открывает и сам привносит. А там, где образ жизни более показной, искусственный, там уже появляются чувства неудовлетворенности, несчастности, растерянности, ненужности. В этом плане немаловажное значение имеет становление более-менее приемлемого для всех образа жизни – это то, что нам, во-первых, несёт вместе созидаемое общее поле культуры и искусства. Это то, что создаёт внутреннее проживание, чувство пребывания в мире. Если раньше мифология давала такое проживание в пребывании с природой, то сейчас такое очевидное пребывание мало где существует или происходит только эпизодически. Это место заняла культура, в которой человек многое для себя находит. И в этом плане важно то, какие тут движения будут происходить, какие открытия, волны общего движения пойдут. И очень важно, чтобы жизнь в культуре давало чувство честного пребывания, а не оставляло осадки подменённого, искусственного и деланного. Тогда и возможности разных пространств общего мифологического поля могут быть действенными.

Я вижу, время моего доклада истекло. В итоге могу сказать, что мы живём в таком интересном времени, когда происходит непроявленная, завуалированная война одной неспокойной мифологией с другой тихой мифологией, которая людям нужна как воздух, как вода, и которая по сути миролюбивая. Она принимает существующую данность мира такой, как она есть, хотя и не исключает возможность сопротивления в стремлении отстоять собственное мировидение. Это мне напоминает время Ганди в Индии, когда индийцы восстали против английских колонизаторов и сопротивлялись без применения силы. И в итоге они настояли на своём. Тихое пребывание со своим миром, своим взглядом, оказалось способное противостоять английской хитрой агрессивной колонизации. Что-то в этом роде, наверное, будет происходить и в современном мире.

 

2017  Ассоциация Гуманистической Психологии Литвы