background

Тексты

Аутентичность, конгруэнтность и прозрачность

Гермейн Литаер

 

 

Гермейн Литаер (Germain Lietaer) — профессор клинической психологии Лёвенского католического университета (Бель­гия). Обучает групповой психотерапии, клиентоцентри­рованной терапии, а также руководит Консультационным центром, где он входит в группу психотерапевтов, ведущих тренинги по клиентоцентрированной терапии для спе­циалистов.

 


Аутентичность, конгруэнтность и прозрачность
(из сборника "Карл Роджерс и его последователи")
 

 

Хотя Карл Роджерс всегда придавал огромное значение аутентичности терапевта (см., напр.: Rogers, 1951, р. 19), до своей статьи 1957 г. о «необходимых и достаточных условиях» он не упоминал об аутентичности как о еще одном терапевтическом условии наряду с эмпатией и принятием. Начиная с 1962 г. он считает аутентичность терапевта наибо­лее фундаментальным понятием в триаде базовых терапев­тических установок и подчеркивает это в своих более позд­них работах. Вот как Роджерс определяет аутентичность:

«Подлинность в терапии означает, что во время встре­чи с клиентом терапевт является самим собой. Не скры­ваясь за какой-либо маской, он открыто проявляет те чув­ства и установки, которые возникают у него в данный момент. Таким образом, аутентичность предполагает са­моосознание, то есть доступность чувств терапевта для не­го самого (для его сознания) и способность проживать их, испытывать их в терапевтическом отношении и выражать в общении с клиентом, если они оказываются устойчивы­ми. Терапевт являетсясамим собой, не отказывается от себя.

Поскольку это понятие зачастую трактуется неверно, необходимо отметить, что оно вовсе не означает, будто терапевт обременяет клиента открытым выражением всех своих переживаний и полностью раскрывает перед ним свое Я. Это понятие означает, что терапевт в самом себе не отрицает ни одного из своих переживаний и готов не скрывать от клиента любые свои устойчивыепере­живания, существующие в терапевтическом отношении. Оно означает, что терапевт не прячется за маску профессионализма, то есть не принимает заранее исповедально-профессиональной установки по отношению к клиенту.

Непросто добиться такой подлинности. Это ставит перед терапевтом трудную задачу осознания потока внутренних переживаний во всей их сложности и измен­чивости...» (Rogers, 1966, р. 185).

Из этого определения следует, что подлинность имеет две стороны: внутреннюю и внешнюю. Внутренняя сторона под­линности — это то, в какой степени терапевт осознает или вос­принимает все аспекты своих переживаний. Эта сторона под­линности будет называться конгруэнтностью; ей присуща согласованность, выражающаяся в единстве целостностного опыта и его осознания. Внешняя же сторона подлинности предполагает способность терапевта ясно и точно сообщать о своих осознанных восприятиях, установках и переживани­ях. Ее можно определить как «прозрачность»: сообщая клиен­ту о своих личных впечатлениях и переживаниях, терапевт становится «прозрачным» для него. Хотя такое разделение подлинности на два компонента может показаться несколько искусственным, мы считаем его оправданным как в дидакти­ческом, так и в клиническом смысле. В самом деле конгруэнт­ный терапевт может быть в разной степени прозрачным для клиента в зависимости от стиля своей работы или ориента­ции; прозрачный терапевт может быть как конгруэнтным, так и в неконгруэнтным (что может сделать его «опасным» терапевтом). Сначала мы рассмотрим понятие конгруэнт­ности, которому Роджерс придавал большое значение, а затем перейдем к рассмотрению прозрачности.

 

1. КОНГРУЭНТНОСТЬ

 

Почему Роджерс стал придавать такое большое значение конгруэнтности терапевта и даже счел ее наиболее фундамен­тальной, базовой установкой? Попробуем найти ответ на этот вопрос, шаг за шагом раскрывая понятие конгруэнтности.

 

Личное присутствие

 

Роджерс всегда возражал против представления о тера­певте как «пустом экране». Он создал особый тип терапии «лицом к лицу», в процессе которой терапевт глубоко погружается в опыт клиента и, следовательно, минимально обна­руживает себя самого. Тем не менее он прямо и открыто проявляет свою вовлеченность, не пряча своих реальных переживаний за фасадом профессионализма. Он стремится быть самим собой без всякой искусственности или неопре­деленности. Принимая такую «натуральную», спонтанную установку, клиентоцентрированный терапевт, конечно же, не содействует процессу регрессии и переноса. Роджерс, однако, и не считал этот путь существенным для изменения личности. Гораздо сильнее, нежели психоаналитики, он ве­рил в терапевтическую ценность «реального» отношения ме­жду клиентом и терапевтом, видел в нем и другие, более важ­ные преимущества. В таком рабочем отношении терапевт является своего рода моделью:его конгруэнтность поощряет клиента рисковать, чтобы стать самим собой. В соответст­вии с этим видением Роджерс постепенно пришел к тому, что стал считать конгруэнтность терапевта решающим фак­тором в установлении доверияв терапии и подчеркивать, что принятие и эмпатия эффективны только тогда, когда они воспринимаются как подлинные и искренние:

«Как я должен вести себя,чтобы другой человек воспринимал меня как безусловно заслуживающего доверия, надежного и последовательного собеседника? Исследования, равно как и терапевтический опыт, пока­зывают, что это чрезвычайно важно. После многих лет работы я понял, какой именно ответ на этот вопрос явля­ется для меня наиболее приемлемым и точным. Раньше мне казалось, что если я соблюдаю все внешние условия надежности (выполняю договоренности, уважительно отношусь к конфиденциальности бесед и т. д.) и последо­вательно держусь одной линии поведения в ходе бесед, то это обеспечит и соответствующее отношение ко мне клиента. Но опыт научил меня, что если, к примеру, я действую в последовательно принимающей манере, тогда как на самом деле чувствую раздражение или скеп­сис или испытываю еще какие-либо переживания, свиде­тельствующие о непринятии, то в итоге клиент воспри­мет меня как непоследовательного и не заслуживающего доверия. Я пришел к убеждению, что для того, чтобы за­служить доверие, совсем не обязательно быть абсолютно последовательным, однако очень важно быть достоверно реальным. Термином «конгруэнтный» я обычно обозна­чаю определенный способ самопрезентации. Под этим я понимаю следующее: какие бы чувства или установки я ни переживал, они должны пройти через мое сознание. В этот момент я являюсь целостным, или интегрирован­ным, человеком и, таким образом, действительно могу бытьтем, кем на самом деле являюсь.Это такая реаль­ность, которую, согласно моему опыту, другие люди вос­принимают как достоверную» (Rogers, 1961, р. 50).

Из этого определения следует также, что терапевту необ­ходимо обсуждать свои переживания с клиентом всякий раз, когда они принимают устойчивый характер и становятся по­мехой для реализации двух других базовых терапевтических установок. Изначально Роджерс рассматривал такие мо­менты самовыражения в качестве «спасательного круга», последнего средства для преодоления чрезмерной вовлечен­ности терапевта во внутренний мир клиента. С другой сто­роны, Джендлин указывает на ту пользу, которую и терапевт, и клиент извлекают из бесстрашной демонстрации собствен­ной «несовершенности»:

«Для терапевта "конгруэнтность" означает, что ему нет необходимости всегда представать в лучшем свете, всегда быть понимающим, мудрым и сильным. Я пришел к выво­ду, что иногда могу быть довольно бестолковым, поступать неправильно, глупо и оставаться в дураках. Я могу позво­лить этим моим сторонам стать видимыми, когда они об­наруживаются в ходе терапевтического взаимодействия с клиентом. Будучи самим собой и открыто выражая само­го себя, терапевт освобождается от множества условностей и препятствий, позволяя шизофренику (или любому другому клиенту) входить в соприкосновение с другим че­ловеческим существом настолько прямо и непосредствен­но, насколько это возможно» (Gendlin, 1967а, р. 121-122).

Личное присутствие терапевта должно также проявлять­ся в конкретной методологии его работы, в специфических техниках воздействия, используемых для продвижения и углубления процесса самопознания клиента. При этом важно помнить, что «техника» должна базироваться на лежа­щей в ее основе терапевтической установке, что за ней дол­жен стоять сам терапевт во всей своей целостности (Kinget, 1959, р. 27) и что его метод работы должен соответствовать его личности. Роджерс «с ужасом» замечал, как у некоторых его учеников отражение чувств выродилось в передразни­вание, «деревянную технику», не обусловленную той внут­ренней установкой, которая исходит из стремления терапев­та понять клиента и сверить с ним это понимание (Rogers, 1962, 1986; Bozarth, 1984). Эволюция представлений Род­жерса о вкладе терапевта в процесс терапии привела к появ­лению метатеории, в которой внимание акцентировалось на нескольких базовых установках, а конкретные предписа­ния и формулы интервенций становились их фоном. Джендлин так пишет об этой эволюции:

«Формулы ушли — исчез даже тот наиболее типич­ный для клиентоцентрированного подхода способ реаги­рования, который был назван "отражением пережива­ния". Термин "эмпатия" подразумевает, что мы должны постоянно стремиться понять и ощутить переживание клиента с учетом его собственной внутренней системы отсчета. Сегодня, однако, у терапевта существует доволь­но широкий диапазон форм поведения, позволяющих отвечать клиенту. Я думаю, что именно нежелательный крен в сторону готовых формул и стереотипных реакций был одной из причин, подтолкнувших Роджерса к прида­нию "конгруэнтности" терапевта статуса существенного условия терапии» (Gendlin, 1967а, р. 121).

Утверждая исключительную важность аутентичности терапевта, а отчасти и просто не веря в силу техники per se*,Роджерс ревностно защищал право каждого терапевта на свой индивидуальный стиль и не стремился уложить каждого на прокрустово ложе методологии, не отвечающей его натуре. Либеральность Роджерса в вопросах техники общеизвестна. Вот как он, к примеру, комментирует использование в иссле­довании больных шизофренией широкого спектра различных терапевтических методов:

«Возможно, наиболее важным результатом этих иссле­дований является подтверждение и развитие идеи, что те­рапия имеет дело главным образом с взаимоотношениеми в меньшей степени — с техниками, теорией или идеоло­гией. Эти исследования лишний раз убедили меня в пра­вильности моих представлений. Именно естественностьтерапевта во взаимоотношении с клиентом является са­мым важным элементом терапии. Только в те моменты, когда терапевту удается быть естественным и непринуж­денным, его действия достигают наибольшего эффекта. Возможно, это своего рода «натренированная человеч­ность» (как предлагает назвать это один наш коллега), но но своей сути это не что иное, как соответствующая данному моменту естественная человеческая реакция терапевта. Именно поэтому разные терапевты совершенно по-разному добиваются хороших результатов. Для одного наиболее эффективным оказывается жесткий, требова­тельный, не допускающий возражений, оправданий и уви­ливаний стиль взаимодействия с клиентом, поскольку именно так этот человек наилучшим образом проявляет себя. Для другого терапевта подходит более мягкий и теп­лый подход, поскольку именно такимчеловеком этот терапевт и является. Опыт нашего исследования значительно укрепил и расширил мою убежденность в том, что именно тот человек, который способен открыватьсяв определенный момент времени — достигая максималь­ных для него глубин такой открытости, — и есть эффек­тивный терапевт. Быть может, все остальное не имеет зна­чения» (Rogers, 1967а, р. 185-186).

Далее мы постараемся показать, что из столь уважитель­ного отношения к индивидуальным терапевтическим сти­лям отнюдь не следует, что открывается зеленый свет для «безоглядного экспериментирования». Внимание к происхо­дящему с клиентом, как и постоянное следование за ходом его переживаний, остается непреложным условием наших терапевтических интервенций.

 

Конгруэнтность как непременное условие принятия и эмпатии

Рассмотрев конгруэнтность терапевта с точки зрения его «личного присутствия», попытаемся исследовать основное значение данного понятия и обсудить значимость конгруэнт­ности для терапевтической работы. Прежде всего конгруэнт­ность требует, чтобы терапевт был в психологическом смыс­ле хорошо развитым и интегрированным, то есть требует высокой степени «целостности» (или «здоровья») и хороше­го контакта с самим собой. Это означает, в частности, смело­сть в признании своих недостатков и слабых мест; спокойное и в определенной мере терпимое принятие своих положи­тельных и отрицательных сторон; способность открыто и без оправданий принимать свою внутреннюю жизнь, быть в кон­такте с ней. Терапевт должен обладать цельной идентичностью и достаточно сильным ощущением собственной компе­тентности; личной эффективностью в близких и интимных отношениях, не искаженной влияниями со стороны своих собственных проблем. Сильное Эго и хорошее знание себя можно назвать двумя краеугольными камнями конгру­энтного способа бытия (см., напр.: McConnaughy, 1987).

Конгруэнтность и принятие связаны между собой: нель­зя быть открытым опыту клиента, если нет открытости сво­ему собственному опыту. А без открытости не может быть и эмпатии. В этом смысле конгруэнтность является «верх­ним пределом» способности терапевта к эмпатии (Ваг-гег.г,-Ьеппагс1, 1962, р. 4). Иначе говоря, терапевт никогда не сможет продвинуть клиента дальше того пункта, в кото­ром находится он сам как человек.

 

           Неконгруэнтность

Значение конгруэнтного отношения особенно заметно тогда, когда его не хватает, то есть когда терапевт занимает защитную (неконгруэнтную) позицию. Иногда наши личные трудности не позволяют опыту клиента проявиться во всей его полноте таким, каков он есть. Жизненные проблемы, с которыми мы еще не сталкивались, личные потребности и желания, проявляющиеся в процессе терапии, наши уязви­мые места и белые пятна — все это может вызвать у нас ощу­щение угрозы и не позволяет спокойно следить за определенными фрагментами опыта нашего клиента (Tiedemann, 1975). Эмпатизировать внутреннему миру другого человека, ценности которого значительно отличаются от наших собст­венных, интенсивному переживанию счастья, позволять по­являться чувствам бессилия и безнадежности, открыто взаи­модействовать с сильными позитивными или негативными чувствами клиента к нам самим — все это нелегко. Если мы чувствуем угрозу своей безопасности, то все наши силы и внимание уйдут на поддержание собственного душевного равновесия, и мы будем препятствовать клиенту в его углуб­ленном самоисследовании, либо слишком отдаляясь от него, либо теряя себя в переживаниях другого. Вот что говорит об этом Роджерс:

«Могу ли я быть достаточно сильным как человек, чтобы существовать отдельно от другого? Могу ли я ува­жать свои собственные переживания и нужды в той же степени, как и его? Могу ли я владеть своими пережива­ниями и, если это необходимо, выражать их как принад­лежащие мне и существующие отдельно от его пережи­ваний? Достаточно ли силен я в своей обособленности, чтобы не оказаться подавленным его депрессией, не ис­пугаться его страхов, не быть поглощенным его зависи­мостью? Достаточно ли сил у моего внутреннего Я, чтобы понять, что меня не разрушит его гнев, маскирую­щий его потребность в зависимости, и не поработит его любовь, но что я с моими собственными чувствами и пра­вами существую отдельно от него? Лишь тогда, когда я свободно ощущаю в себе отдельного человека, я могу гораздо глубже понять и принять другого, потому что не боюсь потерять себя самого» (Rogers, 1961, р. 52).

Все это означает, что мы как терапевты нуждаемся в стро­гих границах Эго. Немаловажным профессиональным каче­ством терапевта является буквально железная выдержка (Cluckers, 1989): подчас мы должны, что называется, голыми руками таскать каштаны из огня; иметь дело с бурными эмоциональными переживаниями и не быть захваченными ими; сталкиваться то с восхвалениями, то с уничижительной критикой клиента в свой адрес; конструктивно работать с проявлениями любви и ненависти, не обращаясь при этом к отреагированию; и, кроме того, быть толерантными к амбивалентности. Эмпатическая сопричастность миру другого че­ловека подразумевает и своеобразное временное «вынесение за скобки» своего собственного мира, и «риск» того, что тес­ный контакт с кем-то не таким, как мы, изменит нас самих. Гораздо легче отважиться на то, чтобы оказаться в таком «лишенном Эго состоянии» (Vanaerschot, 1990) тогда, когда ощущаешь себя достаточно отдельным человеком с хорошо определенной личностной структурой и внутренним ядром. Наконец, обратим внимание на последний аспект, требующий от терапевта определенных сил, — на тот факт, что испо­ведь клиента может вызвать у терапевта невольное сравнение в той степени, в которой она затронет скрытые проблемы, существующие в нем самом. Ромбо видит причину такого сравнения в родстве между клиентом и терапевтом в том смысле, что оба они «являются человеческими существами». Он пишет:

«Вследствие такого родства не только я держу зеркало перед клиентом (хотя я считаю термин "отзеркаливание" неудачным), но и он держит зеркало передо мной, давая мне возможность увидеть, что я собой представляю, что чувствую и испытываю. При этом могут быть затро­нуты и вынесены на поверхность скрытые аспекты меня самого, которые я едва осознаю, а то и вовсе не осознаю в своей собственной жизни. Как следствие в ходе терапии я то и дело сравниваю клиента с самим собой и оказываюсь вынужденным задавать вопросы самому себе. Нечто происходит не только с клиентом, но и с терапевтом. Мы оказываемся в одной лодке как в жизни, так и в тера­пии» (Rombauts, 1984, р. 172).

 

                   Конгруэнтность и эмпатия

Как мы видели выше, отсутствие конгруэнтности подры­вает работу терапевта. Возможно, значение конгруэнтности нам удастся более ярко проиллюстрировать с позитивной точки зрения или, во всяком случае, привлечь внимание к некоторым, еще не обсуждавшимся аспектам конгруэнт­ности, которые напрямую связаны с качеством эмпатических интервенций. Высокая степень конгруэнтности тера­певта, безусловно, придает этим интервенциям оттенок его личности, так что клиент не воспринимает их как ходульные технические приемы. Клиент в таких случаях чувствует, что терапевт стремится понять его исходя из собственного, глубоко укоренившегося в нем опыта. Терапевт не просто резюмирует сказанное клиентом — он рассуждает о том, что его задело в его рассуждениях, какие чувства они в нем пробудили, о том, что он, может быть, не совсем понял, но хо­тел бы понять, и т. д. Хотя терапевт, по сути дела, сфокуси­рован на внутреннем мире клиента, понимание этого мира всегда является личным в том смысле, что интервенции те­рапевта берут начало в его собственном опыте, возникающем в связи с тем, что говорит ему клиент. Иногда (и, по-моему, крайне редко) это приводит к тому, что терапевт вскользь ссылается на свой собственный опыт — не для того, естест­венно, чтобы рассказать о себе или привлечь к себе внима­ние, а для того, чтобы дать клиенту знать, что он был понят. Вероятно, эту персонализированную форму эмпатии лучше всего проиллюстрируют два фрагмента стенограммы тера­певтической сессии с «молчаливым юношей», где Роджерс пытается разделить переживания безнадежности и отвер­женности, испытываемые Брауном (обратите особое внима­ние на интервенции терапевта, отмеченные звездочкой).

К1:  Я хочу только одного — убежать и умереть.

Т1: М-гм, м-гм, м-гм. Наверное, вы хотите сбежать не куда-либо конкретно. Вы просто хотите уйти отсюда, забиться в какой-нибудь угол и умереть, да?

(Молчание продолжительностью около 30 секунд)

*Т2: Мне кажется... насколько я могу вникнуть... в глубину вашего чувства, как я его испытываю... мне представ­ляется... образ некоего... э-э... раненого зверя, который хочет уползти куда-то и умереть. Это кажется похожим на ваше чувство — просто убежать отсюда и... и пропасть. Сгинуть. Не существовать.

(Молчание длительностью около 1 минуты)

К2: (едва слышно): Весь день вчера и все утро сегодня я хотел быть мертвым. Я даже молился ночью, чтобы умереть.

*ТЗ: По-моему, я понял, каково это для вас: два дня вы хотели только одного — быть мертвым, и вы даже молились, чтобы умереть,— мне кажется, что жить для вас настолько невыносимо, что вы хотели только одного — не жить больше.

К1: Я никому не нужен, я ни на что не гожусь, так зачем же мне жить?

Т2:   М-гм. Вы чувствуете: «Я совсем не нужен ни одной живой душе — так почему я должен жить дальше?» (Молчание на протяжении21 секунды)

*ТЗ: Мне кажется (если я ошибаюсь, вы можете меня по­править)... вы чувствуете нечто подобное: «Я старался быть хорошим в чем-то, пока это еще волновало его. Я действительно старался. А сейчас — раз я ему не нужен, раз он считает, что я никуда не гожусь,— это доказывает, что я никому не нужен». Скажите, вы испытываете... ух... что-то вроде этого?

        K2:  Да, ну и другие мне говорили то же самое.

Т4:Aгa. М-гм. Понимаю. И вы чувствуете, что, если верить другим, — тому, что сказали несколько других людей, вы ни на что не годитесьи никому не нужны.

(Молчание длительностью 3 минуты 40 секунд)

*Т5:Не знаю, поможет это или нет, но я бы хотел об этом ска­зать: думаю, я достаточно хорошо вас понял. Это похоже на чувство, словно вы просто ни к черту никому не нуж­ны. Дело в том, что когда-то... я сам чувствовал то же са­мое. И я знаю, это действительно может быть очень тя­жело.(Комментарий: это был самый необычный для меня ответ. Просто я почувствовал, что хочу поделиться с ним своим опытом, чтобы он понял, что не одинок). (Rogers, 1967b, p. 407-409.)

Глубокая эмпатия — это всегда «слушание третьим ухом»; важнейшие элементы такого слушания — способно­сть обращаться к глубинным уровням своих собственных чувств и умение представлять, что ты сам будешь чувство­вать в ситуации, сходной с той, о которой рассказывает кли­ент. Роджерс (Rogers, 1970) описывает, как он постепенно развивал в себе доверие к глубинным уровням собственной интуиции:

«Я доверяюсвоим чувствам, словам, импульсам, фантазиям, возникающим во мне. Так мне удается ис­пользовать не только мое сознательное Я, но и некото­рые возможности всего своего организма. Например: "Внезапно у меня возникла фантазия, что вы принцесса и что вам бы понравилось, если бы мы все оказались вашими подданными". Или: "Мне пришло в голову, будто вы одновременно и судья, и обвиняемый, и вот вы стро­го говорите себе: "В любом случае ты — виновен!"»

Джендлин тоже писал об эмпатической интуиции тера­певта, которая опирается и на поток его собственных мыслей и чувств, и на происходящее с клиентом. С ее помощью терапевт пытается вникнуть в то, что говорит клиент:

«Пациент получает гораздо больше пользы от разго­вора с внимательным и отзывчивым слушателем, даже если тот не говорит ничего "терапевтического". Простой разговор о больничной пище, событиях недели, поведе­нии других людей, мелких досадах и огорчениях — и ни­какого копания!

Я становлюсь тем, кто выражает чувства и ощущает значения. "Вот ведь как оно бывает..."— говорю я; или: "Ну и ну, и им даже все равно,что вы думаете об этом"; или: "Я догадываюсь, что это оставляет после себя чувст­во беспомощности, не так ли?"; или: "Еще бы, это и ме­нясвело бы с ума"; или: "Должно быть, досадно, что он так и не побеспокоился о вас"; или: "Не знаю, конеч­но, но меня интересует, хотели ли вы на самом делеразозлиться, но, может быть, вы просто не отваживаетесь на это?"; или: "Мне кажется, вы смогли бы расплакать­ся от этого, если бы только позволили себе плакать"» (Gendlin, 1967Ь, р. 398).

Все эти примеры призваныпоказать, что конгруэнтность и эмпатия не противостоят друг другу. Напротив, проявле­ния эмпатии всегда имплицитно предполагают собствен­ную конгруэнтность терапевта: мы все понимаем друг друга через самих себя — благодаря родству, существующему междулюдьми как человеческими существами (см.: Vanaerschot.,1990). До сих пор мы обсуждали значение конгруэнтности главнымобразом в контексте принятия и эмпатии по отноше­нию к внутреннему миру клиента, пренебрегая межличностными отношениями здесь-и-теперь. Однако столь же важным аспектом терапевтического процесса является эмпатия по от­ношению к тому, что происходит между терапевтом и клиен­том. Характер таких взаимоотношений формируется каждым участником процесса. И в этом — а быть может, особенно в этом — конгруэнтность терапевта является решающим фак­тором. Действительно, она функционирует здесь как своего рода «барометр взаимодействий» для всего того, что проис­ходит в терапевтическом отношении. Мы обсудим этот аспект позже в рубрике «Прозрачность».

 

Значение конгруэнтности для профессиональной подготовки и практики терапевтов

Личностная зрелость и связанные с ней базовые клини­ческие способности могут считаться основным инструмен­том терапевта в клиентоцентрированной терапии. В этом от­ношении мы разделяем взгляды психоаналитиков. Поэтому не следует удивляться тому что в нашей профессиональной подготовке особое внимание уделяется личностному разви­тию будущих терапевтов. Конечно, речь не идет о «прямом обучении» терапевтов конгруэнтности. Скорее можно гово­рить о нефорсированной и недирективной личной терапии и персонализированной супервизии, в которых личности будущих терапевтов уделяется не меньшее внимание, чем личности клиента. По мере продвижения их в личной «обу­чающей» терапии я настоятельно рекомендую им участие в интенсивной долговременной групповой терапии. Дейст­вительно, групповая работа лучше, чем индивидуальная, позволяет участнику группы наблюдать характер своих собственных межличностных взаимодействий, крайне важ­ных для терапевтической работы (см. также: Bolten, 1990). Индивидуальная терапия, проводящаяся параллельно груп­повой, остается весьма желательной, однако на этом этапе для кого-то из обучающихся она может быть и несущест­венной.

Стремление работать над развитием собственной лич­ности должно рассматриваться как «задача на всю жизнь», а не ограничиваться лишь периодом обучения. Поэтому весьма желательными представляются регулярные интервизии терапевтической работы как в кругу коллег, работа­ющих в одной команде, так и коллегами со стороны. Однако оказаться в столь уязвимой позиции весьма рискованно, поэтому необходимо создание достаточно безопасной атмо­сферы. В более широком смысле мы как терапевты должны внимательно относиться к самим себе и отслеживать любые признаки перегруженности, одиночества, отчуждения и за­стревания на собственных личностных проблемах. Когда нам самим чего-то не хватает, будет ли у нас достаточно энергии для того, чтобы со спокойствием духа обратиться к нашему клиенту? Как избежать этих тупиков? «Забота» о своих личных отношениях, периодическое и своевремен­ное (пока еще не стало слишком поздно) прохождение лич­ной терапии, уменьшение рабочей нагрузки и высвобож­дение времени, чтобы побыть с самим собой, — все это, помимо традиционной супервизии, может оказаться очень полезным. В исключительных случаях может быть показан перенос установленного времени встречи с клиентом. Кроме этого, нужно специально «готовиться» к такой встрече. Вот что пишет об этом Ромбо:

«Представляется важным, что в ходе непосредст­венной подготовки встречи с клиентом я прекращаю — хотя бы за несколько минут перед сессией — все мои дру­гие дела. Я пытаюсь, насколько возможно, выйти за пре­делы собственного внутреннего мира и позволить своим заботам и беспокойству уйти на задний план. Мысленно я стараюсь также сконцентрироваться на своем клиенте, например, вспоминая нашу последнюю встречу, а в более общем смысле — позволяя ему как бы предстать передо мной вместе со всеми теми воспоминаниями и чувствами, которые он вызывает во мне. Говоря словами Джендлина, я обращаюсь к "прочувствованному ощущению" клиента, которое живет во мне.

Таким способом я пытаюсь повысить свою восприим­чивость к переживаниям клиента и устранить, насколько возможно, любой дефицит открытости, который я могу ощущать в себе. Однако, даже если я не сумел это сделать, нескольких первых мгновений сессии бывает достаточно, чтобы создать большую открытость, причем не только по отношению к моему клиенту, но также и к самому себе. Таким образом, имеет место следующее взаимодействие: состояние основополагающей открытости моего внутрен­него мира представляет собой ту питательную почву, на которой укрепляется мой контакт с клиентом; одно­временно этот контакт, эта терапевтическая вовлеченность крайне повышает качество открытости моего внут­реннего мира» (Rombauts,1984, р. 170).

Все это может создать впечатление, будто терапевт обязан быть этаким «сверхчеловеком». Но не это имели в виду Род­жерс и его коллеги. В действительности тот, кто хочет стать терапевтом, должен быть готов на протяжении всей жизни уделять значительное внимание своему внутреннему миру и своей манере устанавливать отношения с другими людьми. Вообще говоря, желающий стать терапевтом должен быть также достаточно сильным человеком. Это, однако, не означа­ет, что у него не бывает проблем, которые время от времени могут сильно обостряться. Важно не избегать этих проблем, иметь мужество анализировать их, воспринимать критику со стороны, учиться видеть, как ваши собственные проблемы вмешиваются в вашу терапевтическую работу, и делать все необходимое, чтобы изменить положение к лучшему. Кроме того, важно понимать и принимать границы своих возмож­ностей: конечно же, никто из нас не в состоянии плодотворно работать со всемитипами клиентов. Можно пытаться как-то изменить эти границы, но познание и признание их является немаловажной задачей профессиональной подготовки и по­следующей практики терапевта.

И в заключение я хочу отметить следующее: в литерату­ре по клиентоцентрированной терапии мало говорится о кон­кретных формах проявления неконгруэнтности. Поскольку клиентоцентрированная терапия относится к процессуаль­но-ориентированным формам терапии, в ней в основном акцентируются формальные признаки неконгруэнтности. Мы можем видеть это, например, в следующем определении неконгруэнтности, данном Барретт-Леннардом:

«Прямые свидетельства отсутствия конгруэнтно­сти включают, например, несогласованность между тем, что говорит человек, и тем, что выражается его экспрессией, жестами или тоном голоса. Признаки дискомфорта, напряжения или тревожности являются менее явным, но столь же важным свидетельством недостатка конгру­энтности. Они означают, что в данный момент человек не может свободно и открыто осознавать некоторые аспекты своего опыта, не обладает достаточной целостностью и в определенной степени неконгруэнтен» (Barrett-Lennard, 1962, р. 4).

Однако в психоаналитической литературе основное вни­мание уделяется многообразному содержанию «реакций контрпереноса» и их психогенным основаниям. (Заинтере­сованного читателя мы отсылаем к следующим публикаци­ям: Glover, 1955; Groen, 1978; Menninger, 1958; Racker, 1957; Winnicott, 1949.)

 

2.ПРОЗРАЧНОСТЬ

 

Понятие «прозрачность» в развитии клиентоцентрированной терапии

 

В начале этой статьи я описал прозрачность как внеш­ний слой аутентичности — это ясное и открытое выражение терапевтом своего собственного опыта. Однако следует иметь в виду, что клиентоцентрированный терапевт доста­точно прозрачен для своего клиента и без такого явного «самораскрытия» перед ним и что различие, которое мы проводим между конгруэнтностью и прозрачностью, не являет­ся абсолютным. Наши клиенты познают нас благодаря тому, что мы делаем и чего не делаем во время терапевтических сессий как на вербальном, так и на невербальном уровне. Это особенно характерно для клиентоцентрированной тера­пии, где рабочее терапевтическое отношение явно окрашено личной вовлеченностью терапевта в общение с клиентом на основе всего того, что испытывает терапевт в данный момент; это и позволяет клиенту узнавать терапевта как человека. Иначе говоря, мы никогда не можем быть для клиента «пустым экраном». Каждый терапевт вызывает у своих клиентов различные чувства, и это, видимо, является важнейшим элементом успеха или неудачи терапии. Каковы бы ни были конкретные техники или интервенции тера­певта, самое важное для клиента состоит в том, встретил ли он такого терапевта, чья личность и способ бытия-в-мире позволяют ему выйти именно на тот уровень, который соответствует действительным проблемам клиента. Этот аспект терапии нам почти не подконтролен, и все исследо­вания, выполнявшиеся в надежде выработать рекомендации для его практического применения, не дают нам почти ника­кой полезной информации.

Что же касается средств самовыражения терапевта в уз­ком смысле слова, то показательно, с каким трудом они вводятся и принимаются в процессе развития клиентоцентрированной терапии. Это не должно нас удивлять. В самом деле, к специфическим исходным посылкам клиентоцентрированной терапии относится положение, что те­рапевт следует за клиентом в рамках системы его ценностей.Однако между 1955 и 1962 годами этот принцип стал более вариативным. Клиентоцентрированная терапия эволюцио­нировала из «недирективной» в «икспириентальную*», и это дало терапевту возможность привносить в терапию что-то из своей собственной системы ценностей, пока это не меша­ло ему держаться в русле переживаний и опыта клиента (Gendlin, 1970). Именно таков был контекст, в котором стали приемлемыми экспрессивные интервенции самого терапевта. Таким образом, мы имеем здесь дело с интервен­циями, начинающимися в собственной системе ценностей терапевта. Подобное происходит, например, в случаях интер­претаций, конфронтации и использования тех или иных тех­ник. Мало-помалу выражение терапевтом собственных переживаний перестало быть только средством оказания «необходимой помощи» в тех случаях, когда терапевт боль­ше не мог искренне принимать клиента и сопереживать ему, а стало рассматриваться как позитивный потенциалуглуб­ления терапевтического процесса. Чувства, испытываемые терапевтом в контакте с клиентом, стали теперь считаться ценным и потенциально полезным материалом для его ис­следования себя и своих способов построения взаимоотно­шений с другими людьми (исчерпывающий анализ развития представлений Роджерса по данному вопросу см.: Van Balen, 1990). Кроме того, Роджерс приписывает также прозрач­ности терапевта и более общую моделирующую функцию.

«Клиенту, да и любому человеку вообще, не так-то лег­ко вверять кому-либо свои самые сокровенные чувства. Выведенному из равновесия, расстроенному человеку еще труднее поделиться с терапевтом своими самыми глубо­кими и тревожными переживаниями. Искренность тера­певта — один из тех элементов в терапевтическом отно­шении, которые снижают возможные риск и откровения и делают его менее опасным» (Rogers, 1966, р. 185-186).

По-видимому, главную роль в этой эволюции сыграли три фактора. В первую очередь следует сказать об исследо­вании больных шизофренией, которое Роджерс и его кол­леги проводили между 1958 и 1964 годами. Для этой группы очень замкнутых пациентов «классическая» терапевти­ческая интервенция — «отражение переживаний» — была явно недостаточна: в общем-то зачастую отражать было почти нечего. Пытаясь установить контакт с пациентами, клиентоцентрированные терапевты научились использовать альтернативный ресурс помощи — свои собственные пере­живания, возникающие здесь-и-теперь:

«Даже если клиент никак не реагирует и ничего не вы­ражает, внутренний мир терапевта в данное время вовсе не пуст. Каждую секунду у него возникает множество разнообразных переживаний и впечатлений. Большин­ство из них касаются клиента и того, что происходит в настоящий момент. Терапевту нет необходимости сидеть и пассивно ждать, пока клиент выразит что-нибудь личное или значимое для терапии. Вместо этого он может обра­титься к своим собственным переживаниям и обнару­жить в них неиссякаемый источник, черпая из которого, он может инициировать, углублять и поддерживать тера­певтические отношения даже с самым незаинтересован­ным, молчаливым или экстернализованным клиентом» (Gendlin, 1967а, р. 121).

Кроме того, для признания значимости внутреннего мира терапевта важную роль сыграли контакты с представи­телями экзистенциальной психотерапии, такими, как Роло Мэй и Карл Витакер, критиковавшими роджерианцев за не­дооценку вклада терапевта в терапевтические отношения, стремление оставаться в тени клиента как его alter ego*и почти не проявлять себя в качестве реального другого человека, обладающего собственной личной идентичностью. Вот как, к примеру, Витакер прокомментировал выдержки из стенограмм сессий клиентоцентрированных терапевтов с больными шизофренией:

«Создается такое впечатление, что эти двое сущест­вуют в некоем отдельном микрокосме или изолиро­ванной камере, будто двое близнецов в одной утробе. Эти беседы личностно значимы для обоих участников, однако обсуждается только жизнь пациента. Это на­столько бросается в глаза, что временами кажется, будто в комнате находится только одно Я, и это Я — пациент. Словно терапевт искусственно преуменьшает себя само­го. Иногда настолько сильно, что я почти вижу, как он исчезает. В этом их подход к терапии радикально отли­чается от нашего, в котором оба участника действитель­но присутствуют, и терапевтический процесс включает в себя открытые взаимоотношения двух индивидов и ис­пользование опыта каждого из них для роста и развития пациента» (см.: Rogers et al., 1967b, p. 517).

Это «стремление быть признанным» (Barrett-Lennard, 1962, р. 5), которое постепенно завоевывало себе место в ин­дивидуальной терапевтической практике роджерианцев, проявилось еще сильнее (может быть, даже слишком силь­но) в так называемом «движении групп встреч» 1960-х и 1970-х годов (Rogers, 1970, р. 52-55). Групповая динамика, с ее акцентом на «обратной связи здесь-и-теперь», конечно, не могла обойтись без этого. Все вышеперечисленные влия­ния сделали клиентоцентрированную терапию гораздо бо­лее интерактивной, ориентированной на взаимодействие, в котором терапевт выступает не только как alter egoкли­ента, но и как независимый полюс взаимодействия, сооб­щающий клиенту время от времени о своих собственных переживаниях по поводу ситуации. В силу такого рода про­зрачности терапевтический процесс становился в гораздо большей степени диалогом, встречей Я и Ты (Buber and Rogers, 1957; Van Balen, 1990, p. 35-38).

Во время такой аутентичной обоюдной встречи воз­никают моменты, когда терапевт почти полностью отходит от своей профессиональной роли и предстает перед клиен­том в очень личном и глубоко человечном качестве. Соглас­но Ялому, такие «критические моменты» часто становятся поворотными пунктами терапии. При этом они редко упоминаются в психиатрической литературе — то ли из стыд­ливости, то ли из страха перед цензурой сообщества; о них не говорят даже с теми, кто обучается терапии, потому что это не вписывается в «доктрину» или из-за опасности воз­можных преувеличений. Приведем два из многочисленных примеров Ялома:

«Терапевт работает с пациенткой, у которой в течение курса терапии развились симптомы, позволяющие запо­дозрить рак. Пока она ждет результатов лабораторных анализов (которые впоследствии окажутся отрицатель­ными), беспрерывно рыдая от охватившего ее ужаса и пе­реживая кратковременное психотическое состояние, терапевт держит ее за руки, как маленького ребенка».

«Несколько сессий подряд пациент критически оце­нивает личностные качества терапевта и подвергает сомнению его профессиональные способности. Наконец терапевт взрывается и принимается стучать кулаком по столу и орать: "Какого черта! Почему вы не прекра­тите словесную диарею и не займетесь делом, не попы­таетесь понять себя и не перестанете наезжать на меня? Сколько бы у меня ни было ошибок (а их у меня действи­тельно немало), к вашим проблемам они не имеют ни ма­лейшего отношения! Я тоже человек, и сегодня у меня — плохой день"» (Yalom, 1980, р. 402-403).

 

Перенос и прозрачность

 

В клиентоцентрированной терапии проработка переноса не рассматривается как сущностный процесс, как своего рода «чистое золото» терапии. Терапевтическое отношение не структурируется таким образом, чтобы обеспечить макси­мальную регрессию клиента. Мы следуем скорее ортопедагогической (orthopedagogic) модели, согласно которой рост стимулируется с самого начала, а упор делается на аспекты реальноготерапевтического отношения. Шлин идет еще дальше, говоря о переносе как «фикции, созданной и поддер­живаемой терапевтами для того, чтобы защитить самих себя от последствий своих собственных действий» (Shlien, 1987, р. 15). Однако, на мой взгляд, вместе с критиками этой его статьи и такими авторами, как Пфейфер (Pfeifer, 1987) и Ван Бален (Van Balen, 1984), мы должны сказать следующее: «Нет, Джон, перенос все-таки существует». Джендлин по этому поводу отмечал:

«Если клиент — человек с проблемами, он не может не создавать трудностей для другого человека, который с ним столь тесно контактирует. Взаимодействуя и сближаясь с терапевтом, он, вероятно, не в состоянии нести весь груз своих проблем в одиночку. Терапевт непре­менно будет по-своему интерпретировать те трудности, отклонения и фиксации, которые неизбежно возникают в процессе взаимодействия с клиентом. И только в этом случае их взаимодействие сможет выйти за рамки сессии и окажет на клиента собственно терапевтическое воздей­ствие» (Gendlin, 1968, р. 222).

В клиентоцентрированной терапии, как и в психоанали­зе, клиент во взаимоотношениях с терапевтом воспроизводит свое прошлое. Однако способ работы с этим материалом несколько отличается от того, как это принято делать в психо­аналитически ориентированной терапии. Во-первых, сущест­вует уверенность, что некоторые реакции переноса, которые могут рассматриваться как мера безопасности со стороны клиента, в условиях хорошего терапевтического рабочего альянса сами постепенно исчезнут без специальной проработ­ки. Во-вторых, сторонники клиентоцентрированной терапии не настаивают на принципиальном приоритетепроработки проблемы в существующих здесь-и-теперь взаимоотноше­ниях клиента с терапевтом. По Раису, критерием необходи­мости дальнейшего исследования является яркость и непо­средственность переживания определенных проблем, а не время, в котором они существуют:

«Действительно, любой из моментов времени может заслуживать внимания терапевта. Важно не то, прошлое это или настоящее, а интенсивность, с которой клиент переживает ситуацию. В конце концов, чем ярче пере­живается ситуация, тем, скорее всего, она эмоционально значимее для клиента. Адекватно прорабатывая пережи­вания клиента, мы помогаем ему находить адаптивные ответы в различных специфических ситуациях» (Rice, 1974, р. 303).

Следовательно, полагает Райе, проработка реакций пере­носа в актуальных терапевтических отношениях, существу­ющих здесь-и-теперь, есть не «обязанность», а возможность, один из компонентов терапевтического процесса. Тем не ме­нее лично я полагаю, что этот компонент важен, особенно в условиях длительной терапии. Какова же тогда роль про­зрачности терапевта в проработке реакций переноса в клиентоцентрированной терапии? Вот несколько соображений на этот счет.

Акцент делается не на проработке в целях достижения инсайта, состоящего в распознавании и вытекающем из него понимании того, как клиент искажает образ терапевта и стро­ит свои отношения с ним, а на получении клиентом корректи­рующего эмоционального опыта:

«Недостаточно того, что пациент вновь переживает свои болезненные чувства и использует неадаптивные способы межличностного взаимодействия. В конце кон­цов, он поступает так на протяжении всей своей жизни со всеми, а не только с терапевтом. Таким образом, само по себе повторение, даже если оно является повторным переживанием, еще ничего не решает. Каким-то обра­зом получается так, что вместе с терапевтом пациент не толькоповторяет, он идет дальшепростого повторения. Он не просто переживает вновь,он живет дальше, если на опыте разрешает свои проблемы» (Gendlin, 1968, р. 222).

Для этого «жить дальше» от терапевта подчас требует­ся больше, чем нейтральная благожелательность (Wachtel, 1987). Терапевт должен не только представлять собой «пустой экран», но и — в дополнение к своим эмпатическим интервен­циям — реально и в нужный момент взаимодействовать с тем, что возникает между ним и клиентом, и таким образом выра­жать своюверсию происходящего. Так, он может поставить под сомнение представления клиента о себе, противопоста­вив им собственный опыт. Он может сообщить клиенту о том, как тот ведет себя с ним и какие чувства в нем вызывает. При необходимости он четко устанавливает свои собственные ограничения: клиент может «обсуждать» с ним все что угодно, но не может делать все, что ему вздумается. Для того чтобы вести работу с клиентом надлежащим образом, терапевт должен обращать особое внимание на происходящее междуним и его клиентом, на то, какие отношения складываются между ними в общении; он должен также постоянно отслежи­вать, что «делает с ним» клиент. По словам Ялома, пережи­вания, возникающие здесь-и-теперь, являются для опытно­го терапевта «столь же необходимыми, как микроскоп для микробиолога» (Yalom, 1975, р. 149). Подтверждение этим взглядам мы находим также в гуманистическом ответвлении фрейдистской аналитической школы, которая относится к «контрпереносу» не как к «трещине в зеркале», а как к вспо­могательному средству в аналитической работе (Corveleyn, 1989; Wachtel, 1987). Очевидно, мы можем найти здесь связь с интеракционистским подходом, как предполагают Д. Кислер, а также В. ван Кессел и П. ван дер Линден (Kiesler, 1982; van Kessel, van der Linden, 1991).

 

Практические рекомендации

 

В чем может проявляться откровенность терапевта? И в какой момент лучше всего быть откровенным? Роджерс разрешает этот вопрос, давая на него весьма мудро самый общий ответ: «...когда это уместно» (Rogers, 1962, р. 417). В том же духе высказывается и психоаналитик Вачтел: «Мне бы очень хотелось, чтобы существовали строгие и ясные пра­вила относительно того, когда именно оказываются полез­ными такие откровения терапевта. К сожалению, их нет...» (Wachtel, 1987, р. 183). Таким образом, нам не остается ниче­го другого, как руководствоваться своим клиническим чуть­ем и здравым смыслом. Это не означает, однако, что никаких руководящих принципов не существует. Пожалуй, основной критерий полезности в этом вопросе заключается в следу­ющем: служит ли наше откровение процессу роста клиента (Yalom, 1980, р. 414)? Может ли наш клиент использовать и интегрировать эту информацию? Другими словами, речь в данном случае идет о сочетании прозрачности с ответст­венностью, а значит, о наличии существенных ограничений в этом вопросе. Как терапевты мы вынуждены воздержи­ваться от всего того, что не может помочь клиенту. Ялом иллюстрирует этот фундаментальный принцип трогатель­ной историей о двух знаменитых целителях, заимствованной у Г. Гессе.

«Иосиф, один из целителей, жестоко страдавший от ощущения собственной малозначимости и от сомне­ний в самом себе, отправляется в длительное путеше­ствие, чтобы найти помощь у своего соперника, Диона. На пути, в оазисе, он рассказывает о своей беде незнаком­цу, который оказывается Дионом; затем Иосиф принима­ет приглашение Диона отправиться вместе с ним к нему домой в качестве слуги и пациента. Со временем к Иоси­фу возвращаются его прежний душевный покой, сила и способность исцелять, в итоге он становится другом и соратником своего господина. И только спустя много лет Дион на своем смертном одре открывает Иосифу, что к моменту их встречи в оазисе он сам зашел в такой же тупик и находился в пути,чтобы просить помощи Иосифа» (Yalom, 1975, р. 215).

Сконцентрированность на процессе развития клиента требует от терапевта, чтобы он упоминал о фактах из своей собственной личной жизни только в исключительных слу­чаях. Но «в исключительных случаях» не значит «никогда». Таким образом, терапевт может, как было показано выше, от­крыть клиенту нечто о себе, чтобы проявить тем самым свою эмпатию. Кроме того, если какое-либо событие его личной жизни тяжким грузом ложится на душу и мешает его тера­певтической работе (например, смерть значимого человека), то, возможно, стоит упомянуть об этом в беседе с клиентом. А что если клиент спрашивает нас о нашей собственной философии жизни, о наших ценностях или предпочтениях? Как правило, в таком случае следует быть очень осторожным и вместе с клиентом выяснить подлинный смысл его вопро­са. В большинстве случаев клиента на самом деле интересует не терапевт: такие вопросы могут быть связаны с поиском им решения своей проблемы или возникают в специфическом контексте взаимоотношений. Именно на это нам и следует обращать внимание. В целом клиентоцентрированные тера­певты предпочитают воздерживаться от «личных призна­ний», как мне кажется, по следующей очень серьезной при­чине: клиент должен искать свой собственныйпуть. Но одно не исключает другого. Мы не должны забывать, что клиенты зачастую по косвенным данным составляют свое мнение о том, «как мы живем», так что нам все равно не удается пол­ностью избежать собственной моделирующей роли. Само по себе это не так уж плохо, по крайней мере тогда, когда мы помогаем клиенту обрести независимость от следования чужим моделям. Если нам это удается, то мало-помалу клиент начинает воспринимать терапевта как «спутника» (Yalom, 1980, р. 407), вместе с которым и вопреки которому он может принять свое собственное решение. Чаще всего это происходит ближе к концу терапии, то есть в ее экзистенциальной фазе (Swildens,1988, р. 54), когда клиент достигает точки, в которой он может свободно выбирать.

Из сказанного становится ясно, что откровенность тера­певта редко связана с раскрытием фактов его прошлой или настоящей личной жизни. Но что же тогда может открыть терапевт? Ответ очевиден: свои собственные чувства здесь-и-теперь по отношению к клиенту и к тому, что происходит между ними во время сессии. Но и в этом терапевт сохраняет выдержку. Во внимание принимаются только устоявшиеся, длительные чувства, и, кроме того, терапевт должен спра­шивать себя, уместно ли говорить о них в данный момент. Таким образом, существует и проблема своевременности, или «тайминга»: можно ли надеяться, что клиент достаточно восприимчив к моей обратной связи, к тому, как я восприни­маю наше взаимодействие, или же мне следует отдать пред­почтение решению других терапевтических задач? Иногда терапевтические отношения еще не являются достаточно прочными и безопасными, и стоит поработать именно с этим. В наиболее эмоциональные, волнующие моменты нужна, возможно, только эмпатическая близость. Иногда клиенту необходимо дать возможность полностью излить свои чув­ства по отношению к символической фигуре терапевта, не прерывая его, не противопоставляя ему «реальности» того, что на самом деле ощущает терапевт... Но порой собст­венные переживания терапевта, возникшие во взаимодейст­вии с клиентом, могут оказаться наиболее продуктивным способом углубления терапевтического процесса.

Кроме вопроса о том, что и когда терапевту следует гово­рить, нам стоило бы обсудить и то, какимнаиболее конструк­тивным образом следует доносить до клиента свой опыт. Мнения об этом в литературе по клиентоцентрированной терапии можно найти, в частности, в следующих работах: Boukydis, 1979; Carchuff and Berenson, 1977; Depestele, 1989, p. 63-69; Gendlin, 1967b; Gendlin, 1968, p. 220-225; Kiesler, 1982; Rogers, 1970, p. 53-57. Все эти авторы подчеркивают важность того, чтобы экспрессивные интервенции терапевта основывались на его базовых установках. Связь с конгруэнт­ностью очевидна: барометр взаимодействий — переживание того, что происходит в рамках терапевтического отноше­ния,— должен работать как следует! А это значит, что тера­певт должен пристально следить за потоком своих пережи­ваний и распознавать их значение, в достаточной степени осознавать собственный вклад в возникающие в терапевти­ческих отношениях трудности, придерживаться определен­ной меры открытости при обсуждении тех или иных вопро­сов (но так, чтобы это не превращалось в битву по поводу того, кто же прав) и, наконец, был способен говорить о своих переживаниях с учетом всех сложностей и поворотов тера­певтического процесса. В качестве иллюстрации последнего момента Роджерс приводит пример того, как терапевт может выразить свою «скуку»:

«Это переживание существует внутри сложного и по­стоянно меняющегося потока чувств, о которых также следует сказать. Мне хочется поделиться с клиентом и неприятным ощущением моей скуки, и ощущением того дискомфорта, который я испытываю, говоря о ней. Когда я делаю это, я начинаю понимать, что скука возникает от того, что я отдален от клиента, а мне хотелось бы быть бли­же к нему. И даже когда я просто пытаюсь выразить все эти переживания, они изменяются. И мне уже совсем не скучно, когда я с предвкушением — и даже с некоторой опаской — дожидаюсь его ответа. Я даже чувствую его как-то по-новому, словно, поделившись с ним всем этим, я уничтожил то переживание, которое как барьер стояло между нами. Я даже готов услышать в его голосе недо­умение и, возможно, обиду, когда он осознает, что начал говорить более искренне, потому что я отважился стать с ним реальным и настоящим» (Rogers, 1966, р. 185).

Во всем этом есть связь с безусловным позитивным отно­шением. Экспрессивные конфронтации терапевта наиболее эффективны тогда, когда они выстроены и исходят из глубо­кого проникновения в личность клиента. Поэтому терапевт не должен позволять себе слишком долго накапливать нега­тивные переживания, чтобы оставаться достаточно открытым для клиента. Он должен ясно давать понять клиенту, что его переживания связаны не с клиентом как человеком, а с определенными аспектами его поведения. Обратная связь терапевта с клиентом должна быть как можно более ясной и конкретной: он должен показать, что именно сейчас пере­живает и что в поведении клиента вызвало эти пережи­вания. Быть может, самое важное состоит в том, что тера­певт должен сосредоточиться на позитивных жизненных тенденциях, скрывающихся за тревожным поведением кли­ента и за его собственными негативными переживаниями, и обсуждать их наряду со всем остальным. Так, в приведен­ном выше примере Роджерс сообщает о скрытых причинах своей скуки, которая возникает из-за желания установить с клиентом более тесный контакт. Когда мы посредством обратной связи даем понять клиенту, что его поведение нас раздражает, мы пытаемся соприкоснуться с потребностями и позитивными намерениями, прячущимися за этим поведе­нием, и вовлечь их в наше обсуждение. Джендлин иллюстри­рует это примером, касающимся установления границ:

«К примеру, я не допущу, чтобы пациент касался или обнимал меня. Я остановлю его, но такими приветливыми словами и жестами, которыми бы я встретил любое позитивное желание более тесной близости или физического контакта. Отстраняя пациента от себя рукой, я посмотрю ему в глаза и скажу, что хорошо отношусь к физическим прикосновениям и рад им, даже если не могу себе этого позволить. (В такие моменты я понимаю, что, возможно, отчасти сам придаю этим действиям позитивный смысл.Возможно, в этом движении пациента сейчас больше враждебности, чем теплоты. Однако потребность любого человека в физическом или сексуальном контакте всегда содержит в себе теплое и здоровое начало, и я могу его распознать.)» (Gendlin, 1967b, p. 397).

Наконец, мы всегда должны направлять терапевтиче­ский процесс по клиентоцентрированному руслу, превращая его в «самораскрытие без ограничений». Лучший способ достичь этого состоит в том, чтобы оказывать свое влияние как можно более открыто. Здесь необходимо помнить два «правила общения». Во-первых, как выразился Роджерс, — это «присвоение» или передача Я-сообщений вместо Ты-сообщений: терапевт ясно дает понять, что именно в нем нахо­дится источник ощущений и, кроме того, старается сообщать о своих собственных чувствах, а не высказывать оценочные суждения в адрес клиента. Например, он не скажет: «Как вы навязчивы», а скажет: «Когда вы второй раз за неделю позво­нили мне, я почувствовал, что на меня давят, словно я яв­ляюсь чьей-то собственностью...» Второе «правило обще­ния» можно назвать, по Джендлину, «постоянной сверкой», или «открытостью тому, что будет»: после каждой интервен­ции — и особенно после той, которая основывалась на нашем собственном опыте,— следует заново настраиваться на ход переживаний клиента и продолжать беседу, исходя уже из него. Все это должно способствовать пониманию того, что конструктивное самовыражение терапевта отнюдь не совпадает с отреагированием. Это скорее некая форма «дисциплинированной спонтанности», наряду и вместе с эмпатией устанавливающая некую вторую линию, по кото­рой клиент может развивать свою «дальнейшую жизнь» как внутри терапии, так и за ее пределами в направлении новых и более удовлетворяющих его способов взаимодействия с са­мим собой и другими людьми. Конечно, возможны ошибки, если использовать самораскрытие безоглядно, но и полностью оставлять в стороне этот важнейший источник инфор­мации об отношениях тоже нельзя: такое упущение может существенно ухудшить качество терапевтического процесса.

 

Литература

 

Barrett-Lennard, G.T. (1962), 'Dimensions of therapist response as cau­sal factors in therapeutic change'. Psychological Monographs, 76 (43, Whole No. 562).

Bolten, M.P. (1990), 'Opleidingstherapie en de plaats van groepen', Tijdschrift voor Psychothérapie, 16, 60-68.

Boukydù, R.N. (1979), 'Caring and confronting', Voices. The Art and Science of Psychotherapy, 15, 31-34.

Bozarth,J.D. (1984), 'Beyond reflection: Emergent modes of empathy', in R.F. Levant andJ.M. Shlien (eds.), Client-Centered Therapy and the Person-Centered Approach: new directions in theory, research and practice (pp. 59-75). New York: Praeger.

Briber, M., and Rogers, C.R. ( 1957), 'Dialogue between Martin Buber and Carl Rogers', in H. Kirschenbaum and V. L. Anderson (1989), Carl Rogers: Dialogues (pp. 41-63). Boston: Houghton Mifflin.

Carkhuff, R.R., and Berenson, B.G. (1977), 'In search of an honest expe­rience: confrontation in counseling and life', in R.R. Carkhuff and B.C. Berenson, Beyond Counseling and Therapy (pp. 198-213). New York: Holt, Rinehart and Winston.

Cluckers, G. (1989), '"Containment" in de therapeutische relatie: de therapeut als drager en zingever', in H. Vertommen, G. Cluckers, and G. Lietaer (eds.), De Relatie in Thérapie (pp. 49-64). Leuven: Leuven University Press.

Corueleyn.J. (1989), 'Over tegenoverdracht gesproken: hin-derpaal of hulpmiddel?', in H. Vertommen, G. Cluckers, and G. Lietaer (eds.), De Relatie in Thérapie (pp. 103-19). Leuven: Universi­taire Pers Leuven.

Depestele, F. (1989), 'Experientiele psychothérapie: een stap in de praktijk', Tijdschrift Klinische Psychologies 19, 1-15 en 60-81.

Gendlin, E.T. (1967a), 'Subverbal communication and therapist expres­sivity: Trends in client-centered therapy with schizophrenics', in C.R. Rogers and B. Stevens, Person to Person (pp. 119-28). Lafayette, Ca: Real People Press.

Gendlin,E.T. (1967b). 'Therapeutic procedures in dealingwith schizo­phrenics', in C. Rogers et al. (eds.), The Therapeutic Relation­ship and its Impact: a study of psychotherapy with schizophrenics (pp. 369-400). Madison: University of Wisconsin Press.

Gendlin, E.T. (1968), 'The experiential response', in E. F. Hammer (ed.), Use of Interpretation in Therapy: technique and art (pp. 208-227). New York: Grune and Stratton.

Gendlin, E.T. (1970), 'A short summary and some long predictions', in J.T. Hart and T. M. Tomlinson (eds.), New Directions in Cli­ent-Centered Therapy (pp. 544-62). Boston: Hough ton Mifflin.

Glover, E. (1955), The Technique of Psycho-Analysis. New York: Inter­national Universities Press.

Groen,]. (1978), 'Spiegels en schaduwen van de analyticus', Tijdschrift voor Psychotherapie, 1, 19-27.

Kiesler, D.J. (1982), 'Confronting the client-therapist relationship in psychotherapy', in J. C. Anchin and D.J. Kiesler, Handbook of Interpersonal Psychotherapy (pp. 274-95). New York: Pergamon.

Kinget, M. (1959), 'Deel I. Algemene presentatie', in C. R. Rogers and M. Kinget, Psychotherapie en Menselijke Verhoudingen (pp. 11—171). Utrecht/Antwerpen: Spectrum and Standard.

Lietaer, G., Tombauts,]., and Van Balen, R. (eds.), Client-Centered and Experiential Psychotherapy in the Nineties. Leuven: Leuven University Press.

Mcconnaughy, E.A. (1987), 'The person of the therapist in psychothe­rapeutic practice', Psychotherapy', 24, 303-14.

Menninger, K.A. (1958), 'Transference and counterlransference', in K.A. Menninger, Theory of Psychoanalytic Technique (pp. 77-98). New York: Basic Books.

Pfeiffer, W.M. (1987), 'UebertragungundRealbeziehunginderSicht klientenzentrierter Psychotherapie', Zeitschrift fur Personenzen-trierte Psychologie und Psychotherapie, 6, 347-352.

Racket, H. (1957), 'The meanings and uses of countertransference', Psychoanalytic Quarterly, 26, 303-57.

Rice, L.H. (1974), 'The evocative function of the therapist', in D.A. Wexler, and L.N. Rice (eds.), Innovations in Client-Centered Therapy (pp. 289-311). New York: Wiley.

Rogers, C.R. (1951), Client-Centered Therapy. Boston: Houghton Mifflin.

Rogers, C.R. (1957), 'The necessary and sufficient conditions of the­rapeutic personality change', Journal of Consulting Psychology, 21,97-103.

Rogers, C.R. (1961), On Becoming a Person. Boston: Houghton Mif­flin.

Rogers, C.R. (1962), 'The interpersonal relationship: the core of guid­ance', Harvard Educational Review, 32, 416-29.

Rogers, C.R. (1966), 'Client-centered therapy', in S. Arieti (ed.), Ame­rican Handbook of Psychiatry (Vol. 3, pp. 183-200). New York: Basic Books.

Rogers, C.K (1967a), 'Some learnings from a study of psychotherapy with schizophrenics', in C R. Rogers and B. Stevens, Person to Person (pp. 181-91). Lafayette, Ca: Real People Press.

Rogers, C.R. (1967b), 'A silent young man', in C. R. Rogers et al. (eds.), (1967a), op. cit. (pp. 401-16).

      Rogers, C.R (1970), On Encounter Groups. New York: Harperand Row.

Rogers, C.R. (1986), 'Carl Rogers's column: reflection of feelings', Person-Centered Review, 1, 375-77.

Rogers, C.K et al. (eds.), (1967a), The Therapeutic Relationship and its Impact: a study of psychotherapy with schizophrenics. Madi­son: University of Wisconsin Press.

Rogers, C.K et. al. (1967b), 'A dialogue between therapists', in C. R. Rogers et al. (eds.), (1967a), op. cit. (pp. 507-20).

Rombauts.J. (1984), 'Empathie: actieveontvankelijkheid', in G. Lietaer, Ph. Van Praag, andJ.C.A.G. Swildens (eds.), Client-Centered Psy­chotherapie in Beweging (pp. 167-76). Leuven: Acco.

Shlien.J. (1987), A countertheory of transference', Person-Centered Review, 2, 15-49 (comments: 153-202/455-75).

Swildens, H. (1988), Procesgerichte Gesprekstherapie, Inleiding tot een gedifferentieerde toepassing van de clientgerichte begin-selen bij de behandeling van psychische stoornissen. Leuven, Amersfoort: Acco/De Horstink.

Tiedemann,]. (1975), 'Angst in de therapeutische relatie', Tijdschrift voor Psychotherapie, 1, 167-71.

Vanaerschot, G. (1990), 'The process of empathy: holding and letting go', in G. Lietaer, J. Rombauts, and R. Van Balen (eds.), op. cit. (pp. 269-93).

Van Balen, R. (1984), 'Overdracht in client-centered thérapie. Een eerste literatuurverkenning', in G. Lietaer, Ph. H. van Praag, and J.C.A.G. Swildens (eds.), Client-Centered Psychotherapie in Be­weging (pp. 207-26). Leuven: Acco.

VanBalen,K (1990), 'The therapeutic relationship according to Carl Rogers: only a climate? A dialogue? Or both?', in G. Lietaer, J. Rombauts, and R. Van Balen (eds.), op. cit. (pp. 65-86).

Van Kessel, W., and Van der Linden, P. (1991), 'De-hier-en-nu relatie met de therapeut: de interaktionele benadering', in J.C.A.G. Swildens, O. de Haas, G. Lietaer, and R. Van Balen (eds.), Leer-boek Gesprekstherapie: de clie'ntgerichte benadering. Amers-foort/Leuven: Acco.

Wachtel, P.L. (1979), 'Contingent and non-contingent therapist re­sponse', Psychotherapy: Theory, Research and Practice, 16, 30-35.

Wachtel, P.L. (1987), 'You can't go far in neutral: on the limits of thera­peutic neutrality', in EL. Wachtel, Action and Insight (pp. 176-84). New York: Guilford.

Winnicott, D.W. (1949), 'Hate in the countertransference', Interna­tional Journey of Psychoanalysis, 30, 69-74.

     Yalom, I.D. (1980), Existential Psychotherapy. New York: Basic Books.

Yalom, I.D. (1975), Theory and Practice of Group Psychotherapy (rev. ed.). New York: Basic Books.

-------------------------------------

*Самой по себе (лат.).

* От англ. experience – опыт.

* Другое, второе Я (лат.).

 

 

2017  Ассоциация Гуманистической Психологии Литвы